Знаки и символы — Глава 1

В четвертый раз за то же число лет перед ними встала проблема: что
подарить на день рождения молодому человеку с неизлечимо поврежденным
рассудком. Желаний он не имел. Творения человеческих рук представлялись ему
либо ульями зла, дрожащими в пагубном оживлении, которое только он и умел
воспринять, либо грубыми приспособлениями, негодными к использованию в его
отвлеченном мире. Исключив множество вещей, способных напугать его или
обидеть (любой механизм, к примеру, был под запретом), родители выбрали
пустячок — невинный и вкусный: корзинку с десятью баночками разных
фруктовых желе.
Ко времени его рождения они уже состояли в браке долгое время: миновало
еще двадцать лет, теперь они стали совсем стариками. Ее
тускловато-каштановые поседевшие волосы были уложены кое-как. Она носила
дешевые черные платья. В отличие от других женщин ее возраста (от миссис
Сол, к примеру, их ближайшей соседки с лилово-розовым от грима лицом под
шляпкой в виде пучка полевых цветов), она подставляла придирчивому свету
весеннего дня оголенное белое лицо. Муж ее, бывший на родине довольно
преуспевающим коммерсантом, ныне целиком зависел от своего брата Исаака,
настоящего американца с почти сорокалетним стажем. С Исааком они видались
нечасто и между собой называли его «князем».
В ту пятницу все складывалось неладно. Поезд подземки лишился жизненных
токов между двумя станциями и четверть часа только и слышалось, что
прилежное биение сердца да шелест газет. Автобуса, на котором нужно было
ехать дальше, пришлось дожидаться сто лет, а приехал он битком набитым
горластыми школьниками. Лил сильный дождь, когда они поднимались по ведущей
к санатории бурой дорожке. Там снова пришлось ждать, и вместо их мальчика,
привычно шаркая входившего в комнату (бедное лицо в пятнах от угрей, плохо
выбритое, хмурое, смущенное), явилась, наконец, уже знакомая им и вовсе
неинтересная сестра и весело объявила, что он опять пытался покончить с
собой. С ним все в порядке, сказала она, но посещение может его
растревожить. В этом заведении так отчаянно не хватало людей и всякую вещь
так легко могли засунуть не туда или перепутать с другой, что они решили не
оставлять подарка, а принести его потом, когда придут снова.
Подождав, пока муж раскроет зонт, она взяла его под руку. Он все
прочищал горло с особой звучностью, означавшей, что он расстроен. Перейдя
улицу, они встали под навесом автобусной остановки, муж сложил зонт. В
нескольких футах от них под качающимся и плачущим деревом полумертвый
бесперый птенец беспомощно дергался в луже.
За долгую поездку к станции подземки она и муж не обменялись ни словом:
всякий раз что она взглядывала на его старые руки (набухшие вены, кожа в
коричневых пятнах), сжатые и подрагивающие на ручке зонта, она ощущала, как
поднимаются изнутри и напирают слезы. Она огляделась, пытаясь за что-то
зацепиться сознанием, и с легким потрясением, смесью сочувствия и удивления
увидела, что одна из пассажирок, темноволосая девушка с неопрятно
подмалеванными красным ногтями на пальцах ног, плачет, прислонясь к плечу
женщины постарше. На кого эта женщина так похожа? Она похожа на Ревекку
Борисовну, дочь которой вышла за одного из Соловейчиков — в Минске,
давным-давно.
В последний раз, когда их сын пытался покончить с собой, выбранный им
способ был, по словам доктора, шедевром изобретательности; он преуспел бы,
если бы не завистливый сосед-пациент, решивший, что он учится летать и
помешавший ему. Чего он хотел на самом деле, так это продрать в своем мире
дыру и сбежать.
Система его безумия стала предметом подробной статьи, напечатанной в
ученом ежемесячнике, впрочем, задолго до того она и муж сами ее разгадали.
«Мания упоминания» — так назвал ее Герман Бринк. В этих случаях — очень
редких — больной воображает, будто все, что происходит вокруг, содержит
скрытые намеки на его существо и существование. Он исключает из заговора
реальных людей, — потому что считает себя намного умнее всех прочих. Мир
явлений тайно следует за ним, куда б он ни направлялся. Облака в звездном
небе медленными знаками сообщают друг другу немыслимо доскональные сведения
о нем. При наступлении ночи деревья, темно жестикулируя, беседуют на языке
глухонемых о его сокровеннейших мыслях. Камушки, пятна, блики солнца,
складываясь в узоры, каким-то ужасным образом составляют послания, которые
он обязан перехватить. Все сущее — шифр, и он — тема всего. Одни филеры,
такие как стекла, тихие заводи, суть равнодушные соглядатаи, другие —
пиджаки в магазинных витринах — пристрастные свидетели, линчеватели по
натуре; еще другие (грозы, текущая вода), истеричные до безумия, имеют о нем
искаженное представление и нелепо заблуждаются, толкуя его поступки.
Приходится вечно быть начеку и каждую минуту, каждый кусочек жизни отдавать
расшифровке волнообразных движений окрестных вещей. Самый воздух, выдыхаемый
им, снабжается биркой и убирается в архив. И если б еще любопытство, которое
он пробуждает, ограничивалось ближайшим его окружением — увы, это не так! С
расстоянием потоки неистовых сплетен ширятся, становясь многословнее и
мощнее. Плывут над огромными равнинами увеличенные в миллионы раз очертания
его кровяных телец; а еще дальше громады гор, невыносимой крепости и высоты,
выводят на языке гранита и горюющих елей конечную истину его бытия.