Забытый поэт — Глава 5

Тем бы все и закончилось, если бы не пришла революция, выворачивая
тучные пласты земли, а с ними беловатые проростки травы и жирных сизых
червей, которых в ином случае так бы никто и не увидел. Когда в начале
двадцатых в темном, голодном, но болезненно оживленном городе стали
плодиться всякие странноватые культурные учреждения (вроде книжных лавок,
где знаменитые, но сильно бедствующие писатели продавали собственные книги,
и проч.), кто-то сумел заработать двухмесячный паек, основав музейчик
Перова, что привело к новому воскрешению.
Экспонаты? Да, собственно говоря, все те же, не считая еще одного
(письма). Подержанное прошлое в потрепанном зальце. Овальные глаза и
каштановые кудри бесценного шереметевского портрета (растрескавшегося по
открытому вороту, что наводило на мысль о тайной попытке усечения главы);
считавшийся собственностью Некрасова растрепанный томик «Грузинских ночей»;
посредственная фотография сельской школы, построенной на месте дома и сада
отца поэта. Забытая кем-то из посетителей поношенная перчатка. Несколько
изданий Перова, расставленных так, чтобы занять побольше места.
И поскольку все эти скудные реликвии ни в какую не желали образовать
счастливую семью, к ним добавили кое-какие предметы, связанные с эпохой, —
вроде халата, в котором знаменитый радикальный критик расхаживал по своему
обставленному в стиле рококо кабинету, и цепей, в которых он же сидел в
своем бревенчатом сибирском остроге. И поскольку, повторимся, ни эти
предметы, ни портреты писателей той поры не создавали потребного изобилия,
посредине убогой комнаты установили модель первого русского поезда
(сороковые годы, Санкт-Петербург — Царское Село).
Старик, шагнувший уже далеко за девяносто, но сохранивший внятность
речи и прямизну осанки, водил посетителей с таким видом, будто был в музее
не сторожем, а хозяином. Создавалось удивительное впечатление, что вот
сейчас он проведет вас в другую (несуществующую) комнату, где уже накрыт для
ужина стол. Тем не менее, все его достояние образовывали крывшаяся за
ширмами печка да лавка, на которой он спал; впрочем, если кто-то покупал
одну из книг, выставленных на продажу при входе, он надписывал ее, словно
это разумелось само собой.
Потом, одним утром, женщина, носившая ему еду, нашла его на лавке
мертвым. Какое-то время в музее проживали три скандальных семейства, и
вскоре от его содержимого не осталось и следа. Словно некая лапища с треском
выдрала кипу страниц из множества книг, или игривый сочинитель запечатал
бесенка фантазии в сосуд истины, или…
Ну, не важно. Так или иначе, в следующие двадцать или того около лет
Россия Перова совершенно забыла. Молодые советские граждане знают о его
сочинениях не больше, чем о моих. Безусловно, настанет время, когда его
опять издадут и снова полюбят; все же никак не отделаешься от мысли, что при
теперешнем положении дел люди многое теряют. Гадаешь еще и о том, во что
превратят будущие историки старика, и что они выведут из его поразительных
притязаний. Но это, разумеется, дело десятое.

Бостон, 1944