Забытый поэт — Глава 4

Тем временем, старика подобрал очень богатый, вульгарно чудивший купец
Громов, дом которого заполняли бродячие монахи, прощелыги-целители и
«погромистики». «Летопись» брала у самозванца одно интервью за другим. Чего
только не говорил он в них о «лакеях революционной партии», мошеннически
отрицающих подлинность его и прикарманивших его деньги. Он намеревался по
суду стребовать эти деньги с издателя полного собрания сочинений Перова.
Спившийся словесник, громовский приживал, указывал на сходство (к несчастью,
довольно разительное) между обликом старца и чертами лица на портрете.
На тех же страницах появился подробный, но совершенно неправдоподобный
рассказ о том, как он инсценировал самоубийство, чтобы зажить праведным
христианином в самом сердце Святой Руси. Кем он только ни был: коробейником,
птицеловом, перевозщиком на Волге, пока не приобрел, наконец, клочка земли в
отдаленной губернии. Я видел экземпляр убогой книжонки «Смерть и воскрешение
Константина Перова», одно время ее вместе с «Мемуарами Амазонки» и
«Похождениями маркиза де Сада» продавали на улицах трясучие попрошайки.
И все же лучшее, что я сыскал, роясь в старых подшивках, это
расплывчатый снимок бородатого самозванца, взгромоздившегося на мраморный
пьедестал недостроенного памятника Перову посреди облетевшего парка. Он
стоит навытяжку, сложив на груди руки, на нем круглая меховая шапка и новые
калоши, но никакого пальто; у ног его расположилась кучка приверженцев, их
мелкие белые лица смотрят в камеру с особенным пупоглазым и самоуверенным
выражением, какое встречаешь порой на старых снимках линчевателей.
В подобной обстановке напыщенного хулиганства и реакционного
самодовольства (столь неразлучной с выражением официальных воззрений в
России, как бы ни звался ее царь — Александр, Николай или Иосиф)
интеллигенция едва ли смогла бы снести ужас отождествления чистого, пылкого,
революционно настроенного Перова, каким он предстает в его стихах, с пошлым
стариком, блаженно барахтающимся в живописном свинарнике. Трагическая
сторона положения состояла в том, что если Громов и братья Херстовы на
самом-то деле не очень и верили, будто предмет их увеселений — это
подлинный Перов, немало честных, развитых людей томилось невыносимой мыслью,
что ими отвергнута Истина и Правота.
Как сказано в недавно опубликованном письме Славского к Короленко:
«Содрогаешься при мысли, что небывалым в истории подарком судьбы, Лазаревым
воскрешением великого поэта, могут неблагодарно пренебречь, — нет, хуже
того, счесть его дьявольской уловкой человека, чьим единственным
прегрешением было полувековое молчание да несколько минут необдуманных
речей». Изложено путано, но суть ясна: образованная Россия боялась не
столько стать жертвой надувательства, сколько совершить ужасный промах.
Существовало, впрочем, нечто такое, чего она боялась и того пуще, а именно
— крушения идеала; ведь наш российский радикал готов сокрушить что угодно,
но только не какую-нибудь пустяковую побрякушку, которую радикализм лелеет
невесть по каким причинам.
Поговаривали, что на некоем тайном собрании «Общества поощрения русской
словесности» эксперты тщательно сличили множество оскорбительных посланий,
которыми старик, проявляя завидное постоянство, продолжал осыпать своих
врагов, со старым письмом, написанным поэтом в ранней юности. Найденное в
одном частном архиве, оно почиталось единственным образчиком руки Перова, и
никто, кроме ученых, вглядывавшихся в его выцветшие строки, не ведал о его
существовании. Как, впрочем, не ведаем и мы, к чему клонились их выводы.
Поговаривали еще, что удалось собрать порядочную сумму, и что к старику
обратились в обход его безобразных приятелей. По всей видимости, ему
предложили достойное помесячное пособие на тех условиях, что он вернется к
своему хозяйству и останется там в чинном молчании и безвестности. По всей
также видимости, предложение было принято, ибо старик исчез с тою же
внезапностью, с какою объявился, Громов же утешился, заменив утраченного
любимца неким сомнительного толка гипнотизером французской выделки,
год-другой спустя снискавшим кое-какой успех при Дворе.
Памятник, торжественно открытый своим порядком, стал любимым
пристанищем местных голубей. Спрос на собрание сочинений к четвертому
изданию благородным образом выдохся. Наконец, несколько лет спустя, самый
старый, но отнюдь не самый толковый житель тех мест, где родился Перов,
передал некоторой журнальной даме врезавшийся ему в память рассказ отца о
найденном в речных камышах скелете.