Забытый поэт — Глава 2

За несколько минут до начала, когда ораторы еще сходились в
расположенную за сценой комнату юбилейного комитета, дверь распахнулась,
впустив кряжистого старика в сюртуке, который — на его или на чьих-то еще
плечах — видывал лучшие времена. Нисколько не внимая упредительным крикам
двух студентов с лентами на рукавах, облеченных властью служителей и
пытавшихся его задержать, он с замечательно достойным видом приблизился к
столу устроителей, поклонился и произнес:
— Я — Перов.
Мой друг, почти вдвое старший меня и оставшийся ныне единственным живым
свидетелем тех событий, рассказывал мне, что председатель (редактор газеты,
обладавший немалым опытом обращения с чудачливыми приставалами), не подняв
глаз, сказал: «Гоните его в шею». Никто этого делать не стал, — возможно,
оттого, что каждый склонен к определенной учтивости при обращении со старым
и предположительно очень пьяным господином. Старик присел к столу и, выбрав
самого тихого на вид человека — Славского, переводчика Лонгфелло, Гейне и
Сюлли-Прюдома (а впоследствии члена террористической группы), — деловито
осведомился, собраны ли уже «деньги на памятник», и если собраны, когда ему
можно их получить?
Все свидетельства сходятся в том, что свои притязания старик излагал
удивительно мирно. Он не напирал. Он просто заявлял их, как бы вовсе не
сознавая возможности того, что ему могут не поверить. Поразительно и все же,
сидя в той уединенной комнатке, окруженный личностями, столь значительными,
еще только в самом начале всей этой странной истории, он, со своей
патриархальной бородой, выцветшими глазками и носом картошкой, умиротворенно
расспрашивал о доходах предприятия, не давая себе решительно никакого труда
привести хотя бы такие доказательства, какие с легкостью мог подделать
заурядный самозванец.
— Вы что же, родственник? — спросил кто-то.
— Я — Константин Константинович Перов, — терпеливо сказал старик. —
Мне, впрочем, дали понять, что в зале присутствует младший член нашей семьи,
да что-то нигде его не видно.
— А лет вам сколько же будет? — спросил Славский.
— Мне семьдесят четыре года, — ответил старик, — я пострадал от
нескольких недородов кряду.
— Вам, разумеется, известно, — заметил актер Ермаков, — что поэт,
чью память мы чтим сегодня, утонул в Оредежи ровно пятьдесят лет назад.
— Вздор, — резко ответил старик. — Я разыграл эту комедию, имея на
то свои причины.
— А теперь, сударь мой, — сказал председатель, — вам и вправду лучше
уйти.
Они и думать о нем забыли, едва только выпорхнув на резко освещенную
сцену, где еще один стол, длинный, покрытый торжественной красной тканью, с
нужным числом кресел за ним, давно уж завораживал публику блеском
традиционного графина. По левую сторону от стола красовался писанный маслом
портрет, ссуженный Шереметевской галереей: он изображал двадцатидвухлетнего
Перова — смуглого, романтически растрепанного молодого человека в рубашке с
открытым воротом. Подпорку благочестиво укрывали цветы и листья. На
авансцене высилась кафедра, также с графином, за кулисами ожидал выезда
перед началом музыкальной программы концертный рояль.
Зал заполняли литераторы, просвещенные адвокаты, гимназические учителя,
ученые-словесники, восторженные студенты обоих полов и тому подобный люд.
Имелось тут и несколько полицейских осведомителей, рассаженных по укромным
углам, — правительство на опыте знало, что самые степенные культурные
сборища обладают странным обыкновением внезапно оборачиваться оргией
революционной пропаганды. То обстоятельство, что одно из первых
стихотворений Перова содержало завуалированный, но одобрительный намек на
возмущение 1825 года, требовало принятия определенных предосторожностей, ибо
неизвестно, что могло приключиться после публичного произнесения таких, к
примеру, строк: «сибирских пихт угрюмый шорох с подземной сносится рудой».
Как сказано в одном из газетных отчетов: «вскоре почудилось, что
смутное подобие скандала на манер Достоевского (подразумевается известная
балаганная сцена в «Бесах») нагнетает в зале обстановку неловкости и
тревоги». Дело в том, что старик неспешно последовал на сцену за семью
членами юбилейного комитета и попытался усесться вместе с ними за стол.
Председатель, главная забота коего состояла в том, чтобы избежать публичной
потасовки, приложил все усилия, дабы заставить старика отступиться. Состроив
на показ залу любезную улыбку, он прошептал патриарху, что вышвырнет его
вон, ежели тот не отпустит спинку кресла, которую Славский — с безмятежным
видом, но проявляя железную хватку, — тишком выворачивал из шишковатой
старческой лапы. Старик не сдался, однако потерпел поражение и остался без
места. Тогда он огляделся, приметил за кулисой рояльный табурет и
преспокойно выволок его на сцену за долю секунды до того, как руки скрытого
от публики служителя попытались вырвать табурет и вернуть обратно. Старик
уселся несколько вбок от стола и немедленно стал экспонатом номер один.
Тут члены комитета совершили роковую ошибку, снова забыв о нем; они,
это следует повторить, более всего были обеспокоены тем, чтобы избежать
неприятной сцены; к тому же несносного компаньона наполовину скрывала от их
глаз стоявшая близ портрета голубая гортензия. К несчастью, публика видела
старика более чем отчетливо: видела, как он усаживался на свой невзрачный
пьедестал (постоянным поскрипываньем намекавший на способность вращаться),
как открывал очешник и по-рыбьи дышал на очки, — совершенно спокойный,
невозмутимый, — видела маститую главу, поношенный черный сюртук и штиблеты
с резинками, одновременно приводящие на ум и нуждающегося русского
профессора, и преуспевающего русского гробовщика.
Председатель, вставши за кафедру, начал вступительную речь. Шепот зыбью
прошел по залу, — всем, натурально, хотелось узнать, кто этот достойный
старик. Утвердив на носу очки, и упершись в колена ладонями, он несколько
времени вглядывался, оборотясь, в портрет, затем отвернулся от него и
обозрел первый ряд. Ответные взоры не могли не сновать между лоснистой его
лысиной и кудрявой главой на портрете, ибо за время долгой председательской
речи подробности вторжения распространились по залу, и чье-то воображение
уже принялось тешиться мыслью, что поэт почти легендарной поры, уютно
приписанный к ней учебниками, анахроническое существо, живое ископаемое в
сетях невежественного рыбака, Рип-ван-Винкль в некотором роде, впав в
тусклое старческое слабоумие, и впрямь забрел на вечер, посвященный его юной
славе.
— …так пусть же имя Перова, — завершая речь, говорил председатель,
— никогда не забудется мыслящей Россией. Тютчев сказал, что наша страна
вечно будет помнить Пушкина, как первую свою любовь. Относительно Перова мы
можем сказать, что он был первым опытом русской вольности. На поверхностный
взгляд эта вольность сводится к поразительной щедрости поэтических образов
Перова, взывающей более к художнику, нежели к гражданину. Но мы,
представители более трезвого поколения, склонны раскрывать для себя более
глубокий, более жизненный, более гуманный и общественный смысл таких его
строк, как:

Когда в тени кладбищенской стены
укрыт последний снег, и вороная
соседская кобылка отдает
мгновенной синевой в мгновенном блеске
апрельского слепительного дня,
и в негритянских пригоршнях Земли
лучатся лужи сколками небес, —
душа бредет в разодранном плаще
к слепым, бездольным, темным, к тем, кто гнет
вседневно спины в кабале у толстых,
чьи очи от забот и вожделений
поблекли и уже не зрят проталин,
ни синей лошади, ни чудотворной лужи.

Взрыв рукоплесканий приветствовал эти строки, но внезапно хлопки
прервались, смененные всхлипами неуместного смеха; ибо, пока председатель, в
котором еще вибрировали только что произнесенные слова, возвращался к столу,
бородатый незнакомец встал и поблагодарил аплодирующих, резко кивая и
нескладно маша руками, вид его выражал смесь вежливой признательности с
некоторым раздражением. Славский и двое служителей произвели отчаянную
попытку спровадить его, но в глубине зала поднялся крик: «Позор, позор!» и
«А-ставь-те-ста-ри-ка!».
В одном из отчетов мне попалось предположение, что среди публики
имелись у старца сообщники, я, впрочем, думаю, что такой поворот в
достаточной мере объясняется состраданием толпы, возникающим с тою же
внезапностью, что и ее озлобление. «Старик», при том, что ему пришлось
бороться сразу с тремя, ухитрился сохранить замечательное достоинство
повадки, и когда те, кто без особого рвения нападал на него, отступились, и
он поднял опрокинутый в схватке табурет, по залу прошел довольный шумок. Вот
только атмосфера вечера была испорчена безвозвратно. Самые молодые и
разухабистые из публики уже буйно веселились. Председатель, подрагивая
ноздрями, налил себе стакан воды. Двое осведомителей украдкой переглянулись
из двух углов зала.