Сестры Вейн — Глава 5

Как это ни грустно, Цинтия не довольствовалась этими
хитроумными фантазиями и имела нелепую слабость к спиритизму. Я
отказывался сопровождать ее на сеансы, в которых участвовали
платные медиумы: слишком хорошо я был осведомлен о подобного
рода вещах по другим источникам. Я, однако, согласился
присутствовать на маленьких фарсах, устраивавшихся Цинтией и
двумя ее каменнолицыми друзьями из типографии. Эти учтивые,
пожилые господа с толстенькими брюшками производили жутковатое
впечатление, но я был доволен уже тем, что они были достаточно
остроумны и воспитаны. Мы сели за легкий столик, и не успели
коснуться его кончиками пальцев как началось потрескиванье и
подрагиванье. Меня потчевали большим разнообразием духов,
которые очень охотно отбарабанивали свои отчеты, хотя и
отказывались объясниться, если я чего-нибудь недопонимал.
Явился Оскар Вайльд и французской скороговоркой, изобиловавшей
ошибками и обычными англицизмами, невнятно обвинил покойных
родителей Цинтии в чем-то, что в моих записях фигурирует как
«плагиатизм». Один назойливый дух поведал непрошенные сведения
о том, что он, Джон Мур, и его брат Виль были углекопами в
Колорадо и погибли при обвале шахты «Хохлатая Красавица» в
январе 1883-го года. Фредерик Майерс, набивший руку в этой
игре, оттараторил стихотворение (до странного напоминающее
собственные Цинтии стишки на случай), которое я отчасти
записал:

Что это такое? Ловкий трюк,
Или блик — с изъяном, но действительный?
Разорвет ли он порочный круг
И разгонит ли кошмар томительный?

Наконец, с ужасным грохотом, со всяческими судорогами и
корчами стола, нашу небольшую компанию посетил Лев Толстой, и
когда его попросили подтвердить, что это он самый и есть,
посредством какой-нибудь отличительной особенности земного
обихода, он пустился в сложные описания каких-то видов русской
деревянной архитектуры, что ли («фигуры на досках: человек,
конь, петух, человек, конь, петух»), что было непросто
записывать, трудно понять и невозможно удостоверить.

Я присутствовал еще на двух-трех сеансах, которые были еще
того глупее, но, признаюсь, я предпочитал доставляемое ими
детское развлечение и подаваемый во время оного сидр
(Толстобрюшкин и Толстопузин были трезвенники) несносным
домашним вечеринкам Цинтии.

Она устраивала их в уютной соседней квартире Вилеров — что
отвечало ее центробежной натуре; но и то сказать, собственная
ее гостиная всегда выглядела как старая неотмытая палитра.
Следуя варварскому, нечистоплотному и развратному обычаю,
спокойный, плешивый Боб Вилер относил пальто гостей, еще теплые
внутри, в святилище опрятной спальни и сваливал их в кучу на
супружеской постели. Сверх того, он разливал напитки, которые
разносил молодой фотограф, а Цинтия с г-жой Вилер между тем
занимались приготовлением бутербродов.

Взору опоздавшего являлась громогласная толпа людей,
зачем-то сгрудившихся в синем от дыма пространстве меж двух
зеркал, до краев наполненных отражениями. Вероятно вследствие
того, что Цинтии хотелось быть моложе всех в комнате, она
всегда приглашала женщин, все равно замужних или нет, которым в
лучшем случае было очень далеко за сорок; иные из них приносили
с собою из дому, в темных таксомоторах, нетронутые следы
красивой наружности, которые они, однако, в течение вечера
растеривали. Никогда не устану поражаться способности
общительных завсегдатаев субботних пирушек чисто эмпирически,
но очень точно и очень быстро, находить общий знаменатель
опьянения, которого они строго держатся до тех пор, пока сообща
не опустятся на следующий уровень. В щедрой ласковости дам
слышались озорные нотки, а приятно подвыпившие мужчины
занимались пупоглядением, что походило на кощунственную пародию
беременности. Хотя некоторые из гостей были так или иначе
связаны с миром искусства, не было ни вдохновенных речей, ни
подпертых рукою голов в венках, не говоря уже о флейтистках. Из
какой-нибудь стратегической точки, где Цинтия сидела на бледном
ковре в обществе одного-двух мужчин помоложе, в позе
выброшенной на сушу наяды, с лицом как лаком покрытым пленкой
блестящего пота, она приподнималась на колени, держа блюдо с
орешками в протянутой руке, и звучно хлопала другой по
атлетической ноге не то Кокрана, не то Коркорана — торговца
картинами, удобно устроившегося на перлово-сером диване между
двумя возбужденными, радостно расползающимися на составные
части дамами.

На следующей стадии начинались всплески веселья более
буйного. Коркоран или Коранский хватал Цинтию или другую
проходящую женщину за плечо и уводил ее в угол, где донимал ее
ухмыляющейся мешаниной одному ему понятных острот и сплетен,
после чего она, со смехом тряхнув головой, вырывалась. Еще
позже возникали спорадические проявления фамильярности между
полами, шутовские примирения, чья-нибудь мясистая, голая рука
обвивалась вокруг талии чужого мужа (стоящего очень прямо
посреди заходившей под ногами комнаты), и кто-то внезапно
разражался кокетливым гневом, кто-то кого-то неуклюже
преследовал — между тем как Боб Вилер со спокойной полу-улыбкой
подбирал бокалы, росшие как грибы в тени стульев.

После очередной такой вечеринки я написал Цинтии
совершенно безобидное и в сущности доброжелательное письмо, в
котором слегка подтрунивал в романском духе над некоторыми из
ее гостей. Кроме того, я просил прощения за то, что не
прикоснулся к ее виски, сказав, что, будучи французом,
предпочитаю лозу злакам. Через несколько дней я увидел ее на
ступеньках Публичной библиотеки, под солнцем, брызнувшим в
просвет тучи; шел слабый ливень, и она пыталась раскрыть
янтарный зонтик и в то же время не выронить зажатые под- мышкой
книги (от которых я ее на время избавил) — «Шаги на краю мира
иного» Роберта Дейля Овена и нечто о «Спиритизме и
Христианстве» — как вдруг, безо всякого повода с моей стороны,
она разразилась обвинительной тирадой, грубой, горячей,
язвительной, говоря — сквозь грушевидные капли редкого дождя —
что я сухарь и лицемер; что я вижу только жесты и личины людей;
что Коркоран спас двух утопающих в двух разных океанах — по
совпадению обоих звали Коркоранами, но это не важно; что у
егозы и трещетки Джоаны Винтер маленькая дочь обречена на
полную слепоту в течение нескольких месяцев; и что женщина в
зеленом платье с веснущатой грудью, с которой я каким-то
образом высокомерно обошелся, написала лучший американский
роман за 1932-й год. Что за странная эта Цинтия! Мне
разсказывали, что она может быть чудовищно груба с теми, к кому
расположена и испытывает уважение; однако, нужно было где-то
провести границу, и так как к тому времени я уже достаточно
изучил ее курьезные ауры и прочие шуры-муры, то я решил больше
с нею не встречаться.