Сестры Вейн — Глава 4

У Цинтии было ощущение, что покойная сестра не совсем ею
довольна, так как ей теперь открылось, что мы с Цинтией
сговорились тогда положить конец ее роману; и вот, чтобы
ублажить ее тень, Цинтия прибегла к несколько примитивному
жертвоприношению (тем не менее, было в этом что-то от
Сивиллиного юмора) и начала посылать по адресу конторы Д. через
умышленно нерегулярные интервалы разный вздор, как-то:
фотографические снимки могилы сестры при слабом освещении;
обрезки собственных ее волос, неотличимых от Сивиллиных;
подробную карту Новой Англии, на которой крестиком было
помечено место между двумя непорочными городишками, где
двадцать третьего октября, средь бела дня, Д. и Сивилла
остановились в придорожной гостинице нестрогих правил, в
розово-коричневом лесу; и чучело скунса (дважды).

Будучи собеседницей скорее многоречивой, чем доходчивой,
она никогда не могла вполне объяснить изобретенную ею теорию о
вмешательстве потусторонних веяний, или «аур», в нашу жизнь.
Собственно, в ее частном догмате не было ничего особенно
нового, ибо он предполагал существование весьма заурядного
загробного мира — безмолвного солярия для безсмертных душ
(сращенных со своими смертными предшественницами), главное
развлечение коих состоит в периодическом витании вокруг милых
им людей. Интересно же тут было то, что Цинтия вносила в свою
непритязательную метафизику любопытный практический элемент.
Она была уверена, что ее жизнь подвержена влиянию самых разных
умерших друзей, каждый из которых по очереди направлял ее
судьбу, как если бы она была потерявшимся котенком, которого
мимоидущая школьница подхватывает на руки, и прижимает к щеке,
и осторожно опускает на землю, около какой-нибудь живой
изгороди за городской заставой, а через минуту его уже гладит
рука другого прохожего — или какая-нибудь гостеприимная дама
уносит его в мир дверей.

В продолжение нескольких часов, а то и дней подряд, иногда
возобновляясь через неправильные промежутки времени по целым
месяцам или годам, все, что бы ни происходило с Цинтией по
смерти какого-нибудь человека, происходило, по ее словам, в
соответствии с обычаем и настроением этого человека. Событие
могло быть чрезвычайным, меняющим ход всей жизни, — или чередой
мелких происшествий, заметных ровно постольку, поскольку они
выделяются на будничном фоне, после чего они растворяются в еще
более туманных частностях по мере того, как «аура» сходит на
нет. Это веянье может быть хорошим или дурным, но важно то, что
можно установить его источник. Как будто проходишь сквозь душу
человека, сказала она. Я пытался возразить, что она не может
всегда знать наверное этот источник, потому что не у каждого
имеется распознаваемая душа; что неподписанные письма или
подарки к Рождеству может послать кто угодно; более того, то,
что Цинтия называет «будничным фоном», может само по себе быть
слабым раствором перемешанных «веяний» или просто очередным
дежурством обыкновенного ангела-хранителя. Да и как быть с
Богом? Разве люди, для которых невыносима мысль о всемогущем
земном диктаторе, не мечтают о небесном? А войны? Что за
гнусная идея: мертвые солдаты дерутся с живыми, или полчища
призраков пытаются одолеть друг друга, распоряжаясь жизнью
старых калек.

Но Цинтия была выше обобщений, равно как и вне пределов
логики. «Ах, это Поль», бывало, говорила она, когда суп, злобно
кипя, убегал, или: «Милая Бетти наверное умерла», когда она
выиграла в благотворительную лоттерею превосходный и очень
нужный пылесос. И с Джемсовскими околичностями, так
раздражавшими мой французский ум, она вспоминала ту пору, когда
Бетти и Поль еще были в живых, и разсказывала о дарах, которыми
ее осыпали из лучших побуждений, но которые оказывались до того
странными, что их невозможно было принять — начиная со
старенького портмоне с чеком на три доллара, который она нашла
на улице и, разумеется, возвратила (вышеназванной Бетти Браун —
вот где она впервые выходит на сцену — дряхлая, едва
передвигающаяся негритянка), и кончая оскорбительным
предложением одного ее прежнего кавалера (вот где выплывает
Поль) изобразить «без выкрутасов» его дом и семью за умеренное
вознаграждение — и все это случилось после кончины какой-то
г-жи Пейдж, добродушной, но придирчивой старушонки, которая
надоедала Цинтии житейскими советами с самого детства.

У личности Сивиллы, говорила она, был радужный край,
словно бы она была немного не в фокусе. Она сказала, что если б
я знал Сивиллу покороче, я сразу бы увидел, до чего в ее духе
была «аура» мелких происшествий, которая время от времени
обволакивала ее, т.е. Цинтии, жизнь после самоубийства Сивиллы.
Еще с тех пор, как они лишились матери, они хотели оставить
свой бостонский дом и переехать в Нью-Йорк, где, как им
казалось, живопись Цинтии скорее получит должное признание; но
старый дом вцепился в них всеми своими плюшевыми щупальцами.
Однако после своей смерти Сивилла принялась отделять дом от
окружающего ландшафта, что убийственно сказывается на самом
ощущении своего дома. Прямо насупротив, на другой стороне узкой
улочки, затеялось шумное, безобразное, огородившееся лесами
строительство. Тою же весной умерла чета давно знакомых
тополей, превратившихся в белесые скелеты. Пришли рабочие и
взломали красивую, теплого цвета, старую панель троттуара, что
отливала особой лиловизной в мокрые апрельские дни и так
незабываемо отзывалась на утренние шаги идущего в музей г-на
Ливера, который, удалившись от дел в шестьдесят лет, посвятил
целую четверть века исключительно изучению улиток.

Говоря о стариках, следует прибавить, что порою этот
посмертный надзор и вмешательство в дела живых принимали вид
пародии. Цинтия когда-то была в приятельских отношениях с
чудаковатым библиотекарем по имени Порлок, который в последние
годы своей покрытой пылью жизни просматривал старинные книги на
предмет отыскания в них таких магических опечаток, как «l»
вместо второго «h» в слове «hither». В противуположность Цинтии
он был чужд восторгам замысловатых предсказаний; его занимала
сама аномалия, нечаянность имитирующая неслучайность, изъян
кажущийся зияньем; и Цинтия, гораздо более извращенная
любительница изувеченных или беззаконно соединенных слов,
каламбуров, логогрифов и так далее, помогала бедному сумасброду
в розысках, которые, судя по приведенному ею примеру,
представлялись мне с вероятностной точки зрения безумием. Как
бы то ни было, по ее словам, на третий день после его смерти
она читала какой-то журнал, и когда ей попалась на глаза цитата
из одной безсмертной поэмы (которую она, вместе с другими
наивными читателями, считала и в самом деле сочиненной во сне),
ее осенило, что слово «Alph» содержало пророческое сочетание
начальных букв Анны Ливии Плюрабель (название другой священной
реки, протекающей через еще один мнимый сон — или вернее,
огибающей его), с добавочной «h», которая подобно путеводному
знаку, понятному только посвященным, скромно указывала на столь
поразившее г-на Порлока слово. Наконец, жалею, что не могу
вспомнить того романа или разсказа (какого-то современного
писателя, если не ошибаюсь), в последнем абзаце которого первые
буквы слов неведомо для автора складывались, по истолкованию
Цинтии, в послание от его покойной матери.