Сестры Вейн — Глава 2

Он был по-прежнему молод, по-прежнему хамоват и
скользковат, по-прежнему женат на мягкосердечной,
изысканно-красивой женщине, которая не подозревала и так
никогда и не узнала о его несчастном романе с истерической
младшей сестрой Цинтии, а та в свою очередь не имела понятия о
разговоре, который произошел у меня с Цинтией, когда она
неожиданно вызвала меня в Бостон и заставила поклясться, что я
поговорю с Д. и добьюсь того, что его «вышвырнут» из института,
если он немедленно не прекратит связи с Сивиллой — или не
разойдется с женой (которую она, между прочим, представляла
себе, через призму бредовых разсказов Сивиллы, как мегеру и
уродину). Я тотчас приступил к нему. Он сказал, что
беспокоиться не об чем — все равно он решил бросить
преподавание и переехать с женой в Альбани, где он будет
служить в фирме отца; и вся эта история, угрожавшая
превратиться в одно из тех безнадежно-запутанных положений,
которые тянутся годами, обрастая побочными группами
друзей-доброхотов, без конца обсуждающих перипетии дела в
круговой поруке тайны — и даже заводящих, на почве чужой беды,
свои собственные романы, — пришла к внезапному концу.

Помню, что на другой день я сидел за столом на возвышении,
в большой классной зале, где накануне самоубийства Сивиллы
проводился курсовой экзамен по французской литературе. Она
пришла в туфлях на высоких каблучках, с саквояжем, который
шваркнула в угол, куда были свалены прочие сумки, одним
движением скинула шубку с худых плеч и сложила ее пополам на
своем бауле, и с двумя-тремя другими девушками задержалась
перед моим столом, чтобы узнать, как скоро я пошлю им почтовые
извещения о выставленных баллах. Чтобы прочитать все сочинения,
сказал я, мне понадобится неделя, считая с завтрашнего дня.
Помню еще, что подумал, сообщил ли ей Д. уже о своем решении, —
и испытывал чувство острой жалости к моей добросовестной
студенточке всякий раз, что в продолжение ста пятидесяти минут
мой взгляд останавливался на ней, такой по-детски щуплой в
своем тесном сером платье, и я разглядывал ее старательно
уложенные темные волосы, шляпку с миниатюрными цветами и
гиалиновой вуалькой, какие носили в тот сезон, а за нею
маленькое лицо, покрытое шрамами от кожной болезни и вследствие
того напоминающее кубистическую картину, несмотря на жалкую
попытку скрыть это загаром от искусственной солнечной лампы,
отчего черты лица погрубели, причем прелесть его еще больше
пострадала оттого что она накрасила все что только можно было
накрасить, так что бледные десны зубов между потрескавшимися
вишнево-красными губами, да еще разбавленные синие чернила глаз
под тушью подведенными веками были единственными доступами,
через которые ее краса приоткрывалась взгляду.

Назавтра, разложив неказистые тетради в азбучном порядке,
я погрузился в хаос почерков и преждевременно наткнулся на
сочинения Валевской и Вейн, чьи тетрадки я почему-то положил
сверху. Первая по случаю экзамена разстаралась, и ее руку еще
можно было с грехом пополам разобрать, но работа Сивиллы являла
собой всегдашнюю смесь нескольких демонических почерков. Она
начала писать очень бледным и очень твердым карандашом, который
вытеснял глубокие рубцы на обороте листа, но на лицевой стороне
не оставлял сколько-нибудь существенных следов. К счастью,
грифель скоро обломился, и Сивилла продолжала писать другим,
более темным карандашом, и постепенно дошла до такой толщины
размытых линий, что казалось она пишет почти что углем, к
которому примешивались следы губной помады из-за того, что она
слюнила тупой кончик грифеля. Ее сочинение, хотя оно было и
хуже, чем я предполагал, хранило все признаки отчаянного
старания, с подчеркиваниями, перестановками частей текста,
необязательными сносками — словно бы она положила себе
покончить со всеми делами самым достойным образом. Потом она
заняла у Мэри Валевской автоматическое перо и дописала: «Cette
examain est finie ainsi que ma vie. Adieu, jeunes filles!
Пожалуйста, Monsieur le Professeur, скажите ma soeur, что
Смерть не лучше, чем D с минусом, но все-таки лучше, чем Жизнь
минус Д.»

Я безотлагательно телефонировал Цинтии, и она сказала мне,
что все кончено, — все уже было кончено в восемь часов утра — и
попросила принести записку, а когда я принес ее, улыбнулась
сквозь слезы, с гордостью восхищаясь тем, как своеобразно
Сивилла воспользовалась («Как это на нее похоже!») экзаменом по
французской литературе. Она тут же «сварганила» два стакана
виски с сельтерской водой, все не разставаясь с тетрадкой
Сивиллы (забрызганной теперь сельтерской и слезами), и
углубилась опять в изучение предсмертного послания, после чего
мне пришлось указать ей на грамматические ошибки в нем и
объяснить, как в американских колледжах переводят слово
«девочка» из опасения, что студенты будут щеголять французским
эквивалентом «девки» или чего похуже. Эти несколько безвкусные
пустяки страшно понравились Цинтии, которая уже выплыла, жадно
хватая воздух, на поверхность своего горя. Потом, держа эту
раскисшую тетрадь как паспорт в некий будничный Элизий (где
карандашные грифели не обламываются и где мечтательная юная
красавица с безукоризненным лицом наматывает локон на свой
мечтательный палец, задумавшись над каким-то небесным
экзаменом), Цинтия повела меня во второй этаж, в холодную
спаленку, — затем лишь, чтобы показать мне — точно я был
пристав или соболезнующий ирландец-сосед — два пустых пузырька
из-под пилюль и разворошенную постель, из которой уже было
удалено нежное, несущественное тело, должно быть знакомое Д. до
последней бархатистой подробности.