Помощник режиссера — Глава 5

Тридцати пяти, примерно, минут его отсутствия хватило с лихвой. Около
того времени, когда она принялась дурачиться с молчащим вмертвую телефоном,
он, уже подобрав генерала на пустынном углу, вез его на выдуманное свидание,
заблаговременно обставленное так, чтобы сделать его таинственность
натуральной, а участие в нем — непременным долгом. Через несколько минут,
он заглушил мотор, и оба вылезли из машины.
— Это не та улица, — сказал генерал Федченко.
— Не та, — сказал генерал Голубков, — но машину лучше оставить
здесь. Не нужно, чтобы она маячила перед кафе. Мы пройдем этой улочкой, тут
рядом. Всего две минуты ходьбы.
— Хорошо, пойдемте, — сказал старик и откашлялся.
Улицы в этой части Парижа носят имена различных философов, и ту,
которой они пошли, некий начитанный отец города назвал «рю Пьер-Лябим». Она
неторопливо втекала, минуя темную церковь и какие-то строительные леса, в
смутный квартал запертых особняков, отрешенно стоявших посреди собственных
парков за чугунными оградами, на которых медлили по пути с голых ветвей на
мокрую мостовую умирающие кленовые листья. По левой стороне улочки тянулась
длинная стена, и там и сям виднелась на шершавой ее седине кирпичная
крестословица; в одном месте имелась в этой стене зеленая дверца.
Когда они приблизились к ней, генерал Голубков извлек покрытый боевыми
шрамами портсигар и остановился, закуривая. Генерал Федченко, человек не
курящий, но вежливый, остановился тоже. Дул, ероша сумерки, порывистый
ветер, первая спичка погасла.
— Я все же считаю, — сказал генерал Федченко, возобновляя разговор об
одном незначительном деле, которое они на ходу обсуждали, — я все же
считаю, — сказал он (чтобы хоть что-то сказать, стоя так близко к зеленой
дверце), — что уж если отец Федор непременно желает платить за все это
жилье из собственных средств, то мы могли бы хоть топливом его обеспечивать.
И вторая спичка погасла. Спина прохожего, смутно маячившая вдали,
наконец исчезла. Во весь голос генерал Голубков выбранил ветер и, поскольку
то был сигнал к нападению, зеленая дверь отпахнулась, и три пары рук с
невероятной скоростью и сноровкой смахнули старика с глаз долой. Дверца
захлопнулась. Генерал Голубков закурил, наконец, и торопливо пошел назад.
Больше никто старика не видел. Тихие иностранцы, на один тихий месяц
снявшие некий тихий особнячок, оказались невинными датчанами или
голландцами. Обман зрения, не более. Нет никакой зеленой двери, есть только
серая, и ее никакими человеческими силами не взломать. Тщетно я рылся в
превосходных энциклопедиях: философа по имени Пьер Лябим не существует.
Но я — я заглядывал гадине в глаза. Ходит у нас, у русских, пословица:
«всево двое и есть — смерть, да совесть». Тем-то и замечательна
человеческая природа, что можно порой совершить добро и того не заметить, но
зло всякий творит сознательно. Один ужасный преступник, чья жена была еще
хуже него, однажды рассказывал мне, — я был в ту пору священником, — что
его вечно томил потаенный стыд за то, что стыд, еще более потаенный, не
позволяет ему спросить у жены: презирает ли она его в сердце своем или сама
втайне гадает, не презирает ли он ее в сердце своем. Поэтому я хорошо
представляю, какие были лица у генерала Голубкова и его жены, когда они,
наконец, остались одни.