Помощник режиссера — Глава 3

В те дни (немногим раньше, чем дитя света выучилось говорить) немецкие
фильмовые компании, плодившиеся, точно поганки, задешево нанимали тех из
русских эмигрантов, чьим единственным упованием и ремеслом оставалось их
прошлое — то есть людей вполне нереальных, — дабы они представляли в
картинах «реальную» публику. От такого сцепления двух фантазмов человеку
чувствительному начинало казаться, будто он очутился в зеркальной камере
или, лучше сказать, в зеркальной тюрьме, где уже и себя-то от зеркала не
отличишь.
Так вот, когда я вспоминаю берлинские и парижские залы, где пела
Славская, и попадавшихся там людей, мне чудится, будто я переснимаю на
«техниколор» и озвучиваю какую-то допотопную фильму, в которой жизнь
представала сереньким трепыханьем, похороны — резвой пробежкой, и только
море было окрашено (тошной синькой), а за экраном неведомо кто крутил ручку
машины, невпопад имитируя шум прибоя. Некий темный субъект, кошмар
благотворительных обществ, лысый, с безумным взором, наискось переплывает
поле моего зрения (напоминая сидячей позой пожилого зародыша) и чудесным
образом всаживается в кресло заднего ряда. Наш милый князь тоже здесь во
всей красе: стоячий воротничок и линялые гетры. И маститый, но приверженный
мирскому батюшка с крестом, мерно вздымающимся на его обширной груди, сидя в
первом ряду, смотрит прямо перед собой.
Выступавшие на этих, воскрешаемых в моей памяти именем Славской,
празднествах русских правых отличались природой столь же призрачной, что и
публика, их посещавшая. Виртуоз-гитарист с поддельной славянской фамилией,
из тех, что мелькают в мюзик-холльной афишке среди первых дешевых ее
номеров, здесь пожинал небывалые лавры, — и ослепительная роскошь его
инкрустированного стеклом инструмента, и шелковые небесно-голубые штаны,
приходились под стать остальному действу. Следом за ним выходил пожилой
бородатый прохвост в ветхой визитке, бывый член союза «Святая Русь превыше
всего», и расписывал, что вытворяют с русским народом Сыны Израилевы и
масоны (два потаенных семитских клана).
А теперь, дамы и господа, мы имеем огромную честь и удовольствие… И
она возникала на жутком фоне из пальм и национальных флагов, и облизывала
бледным языком обильно накрашенные губы, и возлагала лайковые ладони на
стянутый корсетом живот, а тем временем ее постоянный аккомпаниатор,
мраморноликий Иосиф Левинский, забредавший в тени ее пения и в личный
концертный зал царя, и в салон товарища Луначарского, и в неописуемые
константинопольские заведения, проигрывал короткую вступительную фразу,
несколько нотных камушков, брошенных в виде мостика поперек ручья.
Иногда, в определенного толка домах, она начинала с исполнения
национального гимна, а там уж переходила к бедноватому, но с неизменным
восторгом принимаемому репертуару. За гимном неизменно следовала «Старая
калужская дорога» (с разбитой молнией сосной на сорок девятой вирше), а
затем песня, начинавшаяся — в немецком переводе, отпечатанном пониже
русского текста, — словами «Du bist im Schnee begraben, mein Russland»1, и
старинная народная (сочиненная в восьмидесятых частным лицом) — про
разбойничьего атамана и его персидскую красавицу-княжну, которую он,
обвиненный товарищами в мягкотелости, выкинул в Волгу.
Вкус у нее был никакой, техника беспорядочная, общий тон ужасающий; и
все же люди, для которых музыка и сентиментальность — одно, или те, кто
желал, чтобы песни доносили дух обстоятельств, в которых они их когда-то
впервые услышали, благодарно отыскивали в могучих звуках ее голоса и
ностальгическое утоление, и патриотический порыв. Считалось, что она
особенно трогает душу, когда звучит в ее пении нота буйного безрассудства.
Кабы не вопиющая фальшь этих порывов, они еще могли бы спасти ее от
законченной пошлости. Но то мелкое и жесткое, что заменяло Славской душу,
лезло из ее пения наружу, и наивысшим достижением ее темперамента, — был
водокрут, но никак не вольный поток. Когда теперь в каком-нибудь русском
доме заводят граммофон, и слышится ее законсервированное контральто, я с
некоторым содроганием вспоминаю эту мишурную имитацию вокального апофеоза:
последний страстный вопль обнаруживал всю анатомию рта, красиво веяли
иссиня-черные волосы, скрещенные руки притискивали к груди увитую в ленты
медаль, — она благодарила за оргию оваций, и ее широкое, смуглое тело
оставалось скованным, даже когда она кланялась, втиснутое в тугой
серебристый атлас, придававший ей сходство не то со снежной бабой, не то с
почетной ундиной.

Примечания:
1 Ты погребена под снегом, моя русская земля (нем.).