Помощник режиссера — Глава 2

Нас ожидает теперь череда несосветимо скучных событий. Первый из
почивших председателей Б.Б. стоял во главе всего Белого Движения и,
безусловно, был самым достойным в нем человеком; кое-какие смутные симптомы,
сопровождавшие его неожиданный недуг, приводят на ум тень отравителя. Его
преемника — крупного, сильного мужчину с громовым голосом и головой, как
пушечное ядро, — похитили неизвестные, и есть основания полагать, что умер
он от непомерной дозы хлороформа. Третий председатель — однако моя бобина
крутится слишком шибко. На деле, устранение первых двух взяло семь лет, и не
потому, что такие дела быстрее не делаются, а просто имелись особые
обстоятельства, и они диктовали точные сроки, ибо надлежало соразмерять
внезапность возникновения вакансий с постепенным продвижением по службе
некоего лица. Объяснимся.
Голубков был не только многократным шпионом (тройным, говоря точнее),
но также и преамбициозным человечком. Почему мечты о главенстве в
организации, одной ногой стоящей в могиле, так тешили его душу — загадка
лишь для того, кто не ведает ни увлечений, ни страстей. Ему страсть как
хотелось, вот и все. Труднее понять его уверенность в том, что он сумеет
сохранить свою ничтожную жизнь, затесавшись меж грозных противников, чьи
опасные деньги и опасную помощь он принимал. Мне понадобится все ваше
внимание, потому что будет жаль, если вы упустите тонкости этой картины.
Советы навряд ли тревожила весьма маловероятная перспектива того, что
химерическая Белая Армия сумеет когда-либо возобновить военные действия
против их слитной махины; но то обстоятельство, что крохи информации об их
фортах и фабриках, собираемые пронырами из Б.Б., автоматически попадают в
благодарные немецкие руки, раздражало их чрезвычайно. Немцев же мало
интересовали трудноразличимые цветовые оттенки эмигрантской политики, — но
сердил бестолковый патриотизм председателя Б.Б., время от времени
воздвигавшего на этических основаниях препоны гладкому потоку дружеского
сотрудничества.
Получалось, что Голубкова едва ли не Бог послал. Советы питали твердую
уверенность, что при его главенстве все шпионы Б.Б. будут им ведомы и
хитроумно снабжаемы ложными сведеньями на жадную немецкую потребу. Равно и
немцы не сомневались, что сумеют при нем внедрить изрядное множество своих
абсолютно надежных людей в ряды обычных агентов Б.Б. Ни одна из сторон не
обманывалась касательно преданности Голубкова, но каждая надеялась обратить
к собственной выгоде его переменчивое вероломство. Ну а чаяния простых
русских людей, семейств, тяжко трудящихся в отдаленных частях российской
диаспоры, перебиваясь скудным, но честным промыслом, словно и не покидали
они Саратова или Твери, растящих хилых детей и наивно почитающих Б.Б. своего
рода рыцарством Круглого Стола, олицетворяющим все, что было и будет милого,
достойного, сильного на баснословной Руси, — эти чаянья наверняка покажутся
монтажерам чрезмерным уклонением от главной темы картины.
При основании Б.Б. кандидатура генерала Голубкова (разумеется, чисто
теоретическая, ибо смерти председателя никто не ожидал) располагалась в
самом низу списка, — не то чтобы соратники-офицеры не ценили его
легендарной отваги, а просто он оказался самым молодым генералом в Армии. Ко
времени выборов следующего председателя, Голубков уже обнаружил столь
разительные организаторские способности, что полагал для себя возможным
уверено вымарать несколько имен, промежуточных в списке, спасая, кстати
сказать, жизни их обладателям. По устранении второго генерала многие члены
Б.Б. были убеждены, что очередной кандидат — генерал Федченко — уступит
человеку помоложе и порасторопней его те привилегии, вкусить от которых ему
позволяли возраст, доброе имя и академическая выучка. Однако старик, хоть и
испытывал сомнения относительно вкуса предполагаемых яств, счел за трусость
уклонение от поста, уже двоим стоившего жизни. Пришлось Голубкову, стиснув
зубы, рыть новую яму.
Ему недоставало внешней привлекательности. Не было в нем ничего от
столь популярного у вас русского генерала — то есть особи здоровой,
дородной, толстошеей и пучеглазой. Он был тощ, узок, остролиц, с пробритыми
усиками и прической, у русских называемой «ежиком» — короткой, колючей,
стоящей торчком и плотной. Тонкий серебряный браслет облегал его волосистое
запястье; он угощал вас домодельными русскими папиросами или английскими
«Kapstens», как он их называл, аккуратно уложенными в старый поместительный
портсигар черной кожи, который сопутствовал ему в предположительном дыму
бесчисленных битв. Он был до крайности вежлив и до крайности неприметен.
Всякий раз что Славская «принимала» в доме у какого-либо ее покровителя
(бесцветного балтийского барона; доктора Бахраха, чья первая жена была
знаменитой Кармен; русского купца старого закала, отменно коротавшего время
в обезумелом от инфляции Берлине, где он скупал дома прямо кварталами — по
десять фунтов штука), безмолвный муж ее неприметно сновал по гостиной,
принося вам бутерброд с колбасой и огурчиком или запотелую стопку водки; и
пока Славская пела (на этих непринужденных вечерах она обыкновенно певала
сидя, с кулаком у щеки и баюкая локоть в ладони), он стоял в сторонке, к
чему-нибудь прислонясь, или на цыпочках крался к далекой пепельнице, чтобы
нежно поставить ее на толстый подлокотник вашего кресла.
Пожалуй, в рассуждении актерства он малость пережимал по части
неприметности, нечаянно внося в создаваемый образ черты наемного лакея, —
что задним числом представляется удивительно точным; с другой стороны, он,
полагаю, пытался выстроить роль на контрасте и, верно, испытывал упоительный
трепет, узнавая по определенным сладостным знакам — наклону головы,
вращению глаз, — что в дальнем углу комнаты Такой-то привлекает внимание
новичка к тому обаятельному обстоятельству, что столь невзрачный, скромный
человек совершал в пору легендарной войны небывалые подвиги (в одиночку брал
города и прочее в этом роде).