Помощник режиссера — Глава 1

И как же это понимать? Да видите ли, порою жизнь именно и бывает —
помощником режиссера. Сегодня пойдем в кино. Назад в тридцатые и дальше — в
двадцатые, а там уж рукой подать до старенького европейского «Иллюзиона».
Она была знаменитой певицей. Не опера, нет, даже не «Сельская честь». «La
Slavska» звали ее французы. Стиль: десятая доля цыганщины, одна седьмая от
русской бабы (каковой она и была изначально) и на пять девятых «расхожий»,
— под «расхожим» я разумею гоголь-моголь из поддельного фольклора,
армейской мелодрамы и казенного патриотизма. Дроби, оставшейся
незаполненной, довольно, полагаю, чтобы дать представление о физическом
великолепии ее необыкновенного голоса.
Выйдя из мест, бывших, по крайней мере географически, самым сердцем
России, она с годами достигла больших городов — Москвы, Санкт-Петербурга, а
там и Двора, где стиль этого рода весьма одобрялся. В артистической Федора
Шаляпина висела ее фотография: осыпанный жемчугами кокошник, подпирающая
щеку рука, спелые губы, слепящие зубы и неуклюжие каракули поперек: «Тебе,
Федюша». Снежные звезды, являвшие, пока не оплывали края, свое
симметрическое устройство, нежно ложились на плечи, на рукава, на шапки и на
усы, ждущие в очереди открытия кассы. До самой смерти своей она пуще любых
сокровищ берегла — или притворялась, что бережет, — затейливую медаль и
громоздкую брошь, подаренную царицей. Сработавшая их ювелирная фирма
наживала порядочные барыши, при всяком торжественном случае преподнося
императорской чете ту или иную эмблему тяжеловесной державы (и что ни год —
все более дорогую): скажем, аметистовую глыбу с утыканной рубинами бронзовой
тройкой, застрявшей на вершине, словно Ноев ковчег на горе Арарат; или
хрустальный шар величиною в арбуз, увенчанный золотым орлом с квадратными
брильянтовыми глазами, очень похожими на Распутинские (много лет спустя
Советы показали наименее символичные из этих поделок на Всемирной Выставке
— в качестве образчиков своего процветающего искусства).
Шло бы все так, как должно было по всем приметам идти, она могла бы еще
и сегодня выступать в оснащенном центральным отоплением Дворянском Собрании
или в Царском, а я выключал бы поющий ее голосом приемник в каком-нибудь
дальнем степном углу Сибири-матушки. Но судьба сбилась с пути, и когда
приключилась Революция, а за нею — война Белых и Красных, ее лукавая
крестьянская душа выбрала партию попрактичней.
Сквозь тающее имя помощника режиссера мы видим, как мчатся вскачь
призрачные полки призрачных казаков верхами на призрачных лошадях. Затем
возникает подтянутый генерал Голубков, лениво озирающий поле боя в
театральный бинокль. Когда фильмы и мы еще были молоды, нам обычно
показывали то, что открывалось взорам, в двух аккуратно слепленных кружках.
Теперь не то. Теперь мы видим, как вялость покидает Голубкова, как он
взлетает в седло, мгновенье маячит в небе на вздыбленном жеребце и бешено
скачет в атаку.
Но вот неожиданный инфракрасный в спектре Искусства: вымещая условный
пулеметный рефлекс, — привычное «тра-та-та», женский голос запевает вдали.
Он близится, близится, и наконец, заполняет собою все. Прекрасное контральто
ширится в русских напевах, наобум набранных музыкальным директором в
студийном архиве. Кто это там, во главе инфракрасных? Женщина. Певучая душа
вон того, отменно обученного батальона. Идет впереди, топчет люцерну и
разливается в песне про Волгу-Волгу. Подтянутый и бесстрашный джигит
Голубков (теперь-то нам ясно, кого это он углядел), невзирая на множество
ран, на полном скаку подхватывает красиво бьющуюся добычу и мчит ее вдаль.
Странное дело, но сама жизнь разыграла этот убогий сценарий: я лично
знал по меньшей мере двух очевидцев события; часовые истории пропустили его,
не oкликнув. Вскоре мы видим ее сводящей с ума офицерское общество своей
полногрудой красой и буйными, буйными песнями. То была Belle Dame с
порядочной примесью Merci и с напором, коего недоставало Луизе фон Ленц или
Зеленой Леди. Она подсластила горечь отступления Белых, начавшегося вскоре
за ее появлением в стане генерала Голубкова. Мы видим мрачные промельки
воронов или ворон или каких там птиц удалось раздобыть, чтобы реяли в
сумерках и опускались, кружа, на усеянную телами равнину где-нибудь в округе
Вентура. Окоченелая рука солдата белых сжимает медальон с портретом матери.
А на развороченной груди павшего рядом красного бойца трепещет письмо из
дома, и та же старушка моргает за его наплывающими на зрителя строками.
И следом ­ привычный контраст: взрывается бравурная музыка, слышится
пение, мерно хлопают руки, топают сапоги — перед нами попойка в штабе
генерала Голубкова: танцует с кинжалом точеный грузин, смущенный самовар
перекашивает лица, и Славская, гортанно смеясь, откидывает голову, и в
стельку пьяный жирный штабной, раздирая ворот и выпячивая сальные губы для
скотского поцелуя, тянется через стол (крупный план опрокинутого стакана),
чтобы облапить — пустоту, ибо подтянутый и совершенно трезвый Голубков
ловко выдергивает ее из-за стола, и они стоят перед пьяной оравой, и
Голубков произносит холодным и ясным голосом: «Господа, вот моя невеста», —
и в наступившем ошеломленном молчании шальная пуля пробивает засиневшее на
рассвете стекло, и канонада рукоплесканий приветствует романтическую чету.
Я почти не сомневаюсь, что ее пленение не было только игрою случая.
Случайности на студию не допускаются. И еще менее сомневаюсь я в том, что,
когда начался великий исход, и они, подобно многим иным, потянулись через
Секердже к Мотц-штрассе и рю Вожирар, генерал с женою уже трудились на пару,
общая была у них песня и общий шифр. Став, что было вполне естественно,
деятельным членом Б.Б. («Союза Белых Бойцов»), он неустанно разъезжал,
организуя военные курсы для русских юношей, устраивая благотворительные
вечера, подыскивая пристанища для бездомных, улаживая местные разногласия —
и все это самым скромным, непритязательным образом. Я думаю, какая-то польза
от него все же была — от этого Б.Б. Но на беду для его духовного здравия,
он не смог обособиться от монархических группировок, не сознавая того, что
сознавала эмигрантская интеллигенция: невыносимой пошлости, ура-гитлеризма
этих потешных, но противных сообществ. Когда благонамеренные американцы
спрашивают, знаком ли мне обаятельный полковник Такой-то или величавый
старый князь де Вышибальски, у меня не хватает духу открыть им прискорбную
правду.
Хотя, разумеется, состояли в Б.Б. и личности иного разбора. Я говорю о
тех искателях приключений, что, служа общему делу, переходили границу
где-нибудь в оглушенном снегом еловом бору, и побродив по родной стороне в
обличиях, некогда употреблявшихся, странно сказать, эсерами, мирно
возвращались, доставляя в маленькое парижское cafй под вывеской
«Esh-Bubliki» или в крошечную, без вывески, берлинскую «Kneiрe» разные
полезные разности, какие шпионы обыкновенно доставляют своим хозяевам. С
течением времени иные из них запутались в хитросплетеньях иноземных разведок
и забавно подскакивали, когда к ним подходили сзади и хлопали по плечу.
Другие хаживали за кордон для собственного удовольствия. Один или двое,
возможно, и вправду верили, что каким-то таинственным образом готовят
воскрешение священного, пусть отчасти и затхлого прошлого.