Обида

Ивану Алексеевичу Бунину

Путя сидел на козлах, рядом с кучером (он не особенно
любил сидеть на козлах, но кучер и домашние думали, что он это
любит чрезвычайно, Путе же не хотелось их обидеть,— вот он там
и сидел, желтолицый, сероглазый мальчик в нарядной матроске).
Пара откормленных вороных, с блеском на толстых крупах и с
чем-то необыкновенно женственным в долгих гривах, пышно
похлестывая хвостами, бежала ровной плещущей рысью, и
мучительно было наблюдать, как, несмотря на движение хвостов и
подергивание нежных ушей, несмотря также на густой дегтярный
запах мази от мух, тусклый слепень или овод с переливчатыми
глазами навыкате присасывался к атласной шерсти.
У кучера Степана, мрачного пожилого человека в черной
безрукавке поверх малиновой рубахи, была крашеная борода клином
и коричневая шея в тонких трещинках. Путе было неловко, сидя с
ним рядом, молчать; поэтому он пристально смотрел на постромки,
на дышло, придумывая любознательный вопрос или дельное
замечание. Изредка у той или другой лошади приподнимался
напряженный корень хвоста, под ним надувалась темная луковица,
выдавливая круглый золотой ком, второй, третий, и затем складки
темной кожи вновь стягивались, опадал вороной хвост.
В коляске сидела, заложив нога на ногу, путина сестра,
смуглая молодая дама (ей было всего девятнадцать лет, но она
уже успела развестись), в светлом платье, в высоких белых
сапожках на шнурках с блестящими черными носками и в
широкополой шляпе, броса.вшей кружевную тень на лицо. У нее с
утра настроение было дурное, и когда Путя в третий раз
обернулся к ней, она в него нацелилась концом цветного зонтика
и сказала: «Пожалуйста, не вертись!»

Сначала ехали лесом. Скользящие по синеве великолепные
облака только прибавляли блеска и живости летнему дню. Ежели
снизу смотреть на вершины берез, они напоминали пропитанный
светом, прозрачный виноград. По бокам дороги кусты дикой малины
обращались к жаркому ветру бледным исподом листьев. Глубина
леса была испещрена солнцем и тенью,— не разберешь, что ствол,
что просвет. Там и сям райским изумрудом вдруг вспыхивал мох;
почти касаясь колес, пробегали лохматые папоротники.
Навстречу появился большой воз сена — зеленоватая гора в
дрожащих тенях. Степан попридержал лошадей, гора накренилась на
одну сторону, коляска в другую,— едва разминулись на узкой
лесной дороге, и повеяло острым полевым духом, послышался
натруженный скрип тележных колес, мелькнули в глазах вялые
скабиозы и ромашки среди сена,— но вот Степан причмокнул,
тряхнул вожжами, и воз остался позади. А погодя расступился
лес, коляска свернула на шоссе, и дальше пошли скошенные
поля,— звон кузнечиков в канавах, гудение телеграфных столбов.
Сейчас будет село Воскресенское, а еще через несколько минут —
конец.
«Сказаться больным? Свалиться с козел?» — уныло подумал
Путя, когда показались первые избы.
Тесные белые штанишки резали в паху, желтые башмачки
сильно жали, неприятно перебирало в животе.
День предстоял гнетущий, отвратительный, но неизбежный.
Уже ехали селом, и откуда-то из-за изб и заборов
отзывалось деревянное эхо на согласный копытный плеск.
Мальчишки играли в городки на заросшей травой обочине, со
звоном взлетали рюхи. Мелькнули серебряные шары и ястребиное
чучело в саду местного лавочника. Собака, молча, копя лай,
выбежала из-за ворот, перемахнула через канаву и только тогда
залилась лаем, когда догнала коляску. Протрусил верхом на
гнедой, мохнатой деревенской лошадке, широко расставив локти и
весь трясясь, мужик в рубахе, раздутой ветром и порванной на
плече.

В конце села, на пригорке, среди густых лип, стояла
красная церковь, а рядом с ней — небольшой белокаменный склеп,
похожий формой на пасху. Раскрылся вид на реку,— вода была
зеленая, цвелая, местами словно подернутая парчой. Сбоку от
спускающегося шоссе жалась приземистая кузница,— кто-то вывел
на ее стене крупными меловыми буквами: «Да здравствует Сербия!»
Стук копыт сделался вдруг звонким, упругим: ехали по мосту.
Босой старик, опершись на перила, удил рыбу; у его ног блестела
жестяная банка. Стук копыт смягчился снова; мост и рыбак и
речная излучина отстали непоправимо.

Теперь коляска катилась по пыльной, пухлой дороге,
обсаженной дородными березами. Сейчас, вот сейчас из-за парка,
выглянет зеленая крыша — усадьба Козловых. Путя знал по опыту,
как все будет неловко и противно, и с охотой отдал бы свой
новый велосипед «Свифт» — и что еще в придачу?— стальной лук,
скажем, и пугач, и весь запас пробок, начиненных порохом,—
чтобы сейчас быть за десять верст отсюда, у себя на мызе, и там
проводить летний день, как всегда, в одиноких, чудесных играх.
Из парка пахнуло грибной сыростью, еловой темнотой, а
затем показался угол дома и кирпичный песочек перед каменным
подъездом.

«Дети в саду»,— сказала Анна Федоровна (Козлова), когда
Путя с сестрой, пройдя через прохладные комнаты, где пахло
гвоздиками, вышел на веранду; там сидело человек десять
взрослых; Путя перед каждым расшаркивался, стараясь не чмокнуть
по ошибке руку мужчин, как это однажды случилось. Сестра
держала ладонь у него на темени, чего никогда не делала дома.
Затем она села в плетеное кресло и необычайно повеселела. Все
заговорили разом. Анна Федоровна взяла Путю за .кисть, повела
его вниз по ступеням, между лавровых и олеандровых кустов в
зеленых каджах, и таинственно указала пальцем в сад. «Они
там,— сказала она,— ты пойди к ним». После чего она вернулась
к гостям. Путя остался один на нижней ступени.

Начиналось прескверно. Необходимо было пройти через
красную садовую площадку вон туда, в аллею, где среди солнечных
пятен дрыгали голоса, и что-то пестрело. Надо было проделать
этот путь одному, приближаться, без конца приближаться,
постепенно входить в поле зрения многих глаз.

Именинником был Володя Козлов, бойкий, насмешливый
мальчик, одних с Путей лет. У Володи был брат Костя и две
сестры, Бэб, и и Леля. Из соседнего имения приехали в
шарабанчике двое маленьких Корфов и сестра их Таня, миловидная
девочка с прозрачной кожей, синевой под глазами и черной косой,
схваченной над тонкой шеей белым бантом. Кроме них были три
гимназиста и тринадцатилетний, крепкий, ладный, загорелый Вася
Тучков. Играми руководил студент, Яков Семенович, воспитатель
Володи и Кости, пухлявый, грудастый молодой человек, в белой
косоворотке, с бритой головой и с пенсне без ободков на точеном
носу, вовсе не шедшем к яйцевидной полноте его лица. Когда Путя
наконец подошел, Яков Семенович и дети метали копье в большую
мишень из разноцветной соломы, прибитую к еловому стволу.
Последний раз Путя был у Козловых в Петербурге, на Пасхе,
и тогда показывали туманные картины: Яков Семенович читал вслух
«Мцыри», а другой студент орудовал волшебным фонарем. На мокрой
простыне, в световом кругу, появлялась (судорожно набежав и
остановившись) цветная картина,— например: Мцыри и прыгающий
на него барс. Яков Семенович, прервав на минуту чтение,
указывал палочкой на Мцыри и затем на барса; при этом палочка
окрашивалась в цвета картины, и цвета потом соскальзывали,
когда он палочку отодвигал. Каждая картина оставалась на
простыне долго, так как их было только десять штук на всего
«Мцыри». Вася Тучков иногда поднимал в темноте руку,
дотягивался до луча, и на полотне возникали растопыренные
черные пальцы. Раза два студент у фонаря вставлял пластинку
неправильно, картина выходила вверх ногами, Тучков хохотал, а
Путя мучительно краснел за студента,— и вообще старался делать
вид, что он страшно интересуется. Тогда же он познакомился с
Танечкой Корф и с тех пор часто думал о ней, представляя себе,
как спасает ее от разбойников, как пособляет ему и преданно
любуется его смелостью Вася (у которого, по слухам, был дома
настоящий револьвер с перламутровой рукояткой).
Сейчас, расставив загорелые ноги, небрежно опустив левую
руку на свой холщовый пояс с цепочкой и кожаным кошельком, Вася
метил легким копьем в мишень,— вот раскачнулся, вот попал в
самую середину, и Яков Семенович громко сказал: «браво». Путя
осторожно вытащил копье, тихо отошел, тихо прицелился и попал
тоже в середку; этого, впрочем, никто не заметил, так как игра
кончилась, и все были заняты другим: приволокли и поставили
посреди аллеи нечто вроде низенького поставца, с круглыми
дырками по верху и толстой металлической лягушкой, широко
разинувшей рот. Следовало попасть свинцовым пятаком либо в одну
из дырок, либо лягушке в рот. Пятак проваливался в отделения с
цифрами, лягушкин рот оценивался в пятьсот очков. Бросали по
очереди, каждый по несколько раз. Игра была довольно тягучая, и
в ожидании своей очереди некоторые из детей залезли в черничные
заросли под деревьями. Ягода была крупная, матово-синяя, и
загоралась лиловым блеском, если тронуть ее замусоленным
пальцем. Путя, присев на корточки и кротко покрякивая, набирал
чернику в ладонь и потом совал в рот всю горсть. Так получалось
особенно вкусно, Иногда попадал в рот вместе с ягодами жесткий
листик. Вася Тучков нашел маленькую гусеницу с разноцветными
пучками волосков вдоль спины (вроде ка» у зубной щетки) и
спокойно проглотил ее, к общему восхищению. В парке постукивал
дятел, над травой жужжали тяжелые шмели и вползали в бледные,
склоняющиеся венчики боярских колокольчиков. С аллеи доносился
стук бросков и зычный картавый голос Якова Семеновича,
советовавший кому-то лучше целиться. Рядом с Путей нагнулась
Таня и с необыкновенно внимательным выражением на бледном лице,
полуоткрыв фиолетовые блестящие губы, обшаривала кустик. Путя,
набравший в ладонь ягод, молча предложил ей всю горсть, она
милостиво ее приняла, и Путя начал набирать для нее еще порцию.
Но тут настала ее очередь бросать пятак, и она побежала к
аллее, высоко поднимая тонкие ноги в белых чулках.

Игра в лягушку начинала всем надоедать, одни пропустили
свой черед, другие швыряли кое-как, а Вася Тучков запустил в
лягушку камнем, и все рассмеялись, кроме Якова Семеновича и
Пути, Володя, именинник, стал требовать, чтобы сыграли в
палочку-стукалочку. Мальчики Корф присоединились к этому, Таня
запрыгала на одной ноге, хлопая в ладоши. «Нельзя, ребята,
нельзя,— сказал Яков Семенович.— Через каких-нибудь полчаса
мы поедем с вами на пикник, а если .вы будете разгоряченные, то
не исключена простуда». «Ну, пожалуйста, пожалуйста!»—
затянули все. «Пожалуйста»,— тихо повторил за другими Путя,
решив, что устроится так, чтобы спрятаться вместе с Васей или
Таней.

«Придется общую просьбу исполнить,— сказал Яков
Семенович, любивший округлять свою речь.— Но только где же
необходимое орудие?» Володя бросился по направлению куртин.

Путя подошел к зеленой скамье качалки, на которой стояли
Таня, Леля и Вася; последний скакал и притоптывал так, что
доска, кряхтя, дрыгала, и девочки вскрикивали и балансировали
руками. «Падаю, падаю!» — воскликнула Таня и вместе с Лелей
спрыгнула на траву. «Хотите еще черники?» — предложил Путя.
Она покачала головой, потом покосилась на Лелю и, обратившись к
Путе, сказала: «Мы с Лелей решили больше с вами не
разговаривать». «Почему?»— пробормотал Путя, густо покраснев.
«Потому что вы ломака»,— ответила она и, отвернувшись,
вскочила на скамейку. Путя притворился, что поглощен
разглядыванием курчаво-черной кротовинки с краю аллеи.

Между тем, задыхавшийся Володя принес палочку, зеленую,
острую, из тех, коими подкрепляют на клумбах пионы и георгины.
Стали решать, кому быть стучальщиком. «Раз. Два. Три,— смешным
повествовательным тоном начал Яков Семенович, тыча при каждом
слове пальцем,— Четыре. Пять. Вышел зайчик. Погулять. Вдруг
охотник (Яков Семенович остановился и сильно чихнул). Выбегает
(…продолжал он, поправив пенсне).Прямо в зайчика… Стреляет.
Пиф. Паф. Ой. Ой. Ой. У. Ми. Ра. Ет (слоги веско замедлялись).
Зай. Чик. Мой».
«Мой» пал на Путю. Но тут все остальные еще теснее
обступили Якова Семеновича, умоляя, чтобы искал он. Раздавались
возгласы: «Пожалуйста, это будет гораздо интереснее». «Так и
быть. Я согласен»,— ответил он, даже не взглянув на Путю.

В том месте, где аллея выходила на садовую площадку,
стояла беленая, местами облупившаяся скамейка с решетчатой,
тоже беленой, тоже облупившейся спинкой. На эту скамейку сел,
держа в руках палочку, Яков Семенович, сгорбил жирную спину,
плотно зажмурился и стал вслух считать до ста, давая этим время
спрятаться. Вася и Таня, словно сговорившись, побежали в
глубину парка, один из гимназистов стал за липу, в трех шагах
от скамейки,— а Путя, с тоской посмотрев на пестрые тени
парка, отвернулся и направился в другую сторону, к дому, решив
засесть на веранде,— не на той, конечно, где взрослые пили чай
и где пел по-итальянски граммофон со сверкающим рупором,— на
другой, наискосок от аллеи. Веранда, к счастью, оказалась
пуста. Под цветными стеклами, бросавшими на них цветные
отражения, тянулись мягкие лавки, сбитые сизым сукном в
махровых розах. Была там еще венская качалка, чисто вылизанная
миска на полу и круглый стол, покрытый клетчатой клеенкой. На
столе ничего не было, кроме чьих-то одиноко лежавших
стариковских очков.

Путя подполз к многоцветному окну и замер у белого
подоконника. Был виден поодаль на розовой скамейке розовый Яков
Семенович, неподвижно сгорбленный, под мелкой, рубиново-черной
листвой. План путин был прост: как только Яков Семенович
досчитает до ста, стукнет палочкой, положит ее на скамейку и
отойдет по направлению к парковым кустам, где были наиболее
правдоподобные места для засады,— ринуться с веранды к
скамейке, к палочке. Прошло полминуты. Голубой Яков Семенович
сидел, согнувшись, под черно-синими листьями и топал носком по
серебристому песку в такт счету. Как весело было бы так ждать и
поглядывать сквозь разные стекла, если бы Таня… За что? Что я
такого сделал?
Меньше всего было простых белых стекол. Вот просеменила по
песку трясогузка. В углах ромбовидных оконных рам были
паутинки. На подоконнике лежала дохлая муха. Ярко-желтый Яков
Семенович встал с золотой скамейки и застучал по ней палочкой.
В то же мгновение дверь на веранду открылась, и из полутьмы
комнаты появилась сперва толстая рыжая такса, а затем — седая
стриженая старушка в черном платье с тугим пояском, с большой
брошкой в виде трилистника на груди и с цепочкой от часов
вокруг шеи,— часы же были засунуты за поясок. Собака, очень
лениво, бочком, спустилась по ступенькам в сад, а старушка,
подойдя к столу, сердито схватила очки, за которыми и пришла.
Вдруг она заметила Путю, сползшего на пол. «Priate-qui?
Priate-qui?»— произнесла она (с тем шутовским выговором, с
каким изъясняются по-русски старые француженки, прожившие у нас
лет сорок), «Toute n’est caroche»,— продолжала она, ласково
глядя на смущенное, умоляющее путино лицо.— «Sichasse pocajou
caroche messt».
Изумрудный Яков Семенович стоял, подбоченясь, на
бледно-зеленом песке и смотрел сразу по всем направлениям,
Путя, боясь скрипучего и суетливого голоска старушки,— а еще
пуще боясь ее обидеть отказом,— поспешно за ней последовал, но
чувствовал при этом, что получается страшная чепуха. Она шла,
цепко держа его за руку, через прохладные комнаты,— мимо
белого рояля, гвоздик и гортензий, голубого ломберного стола,
трехколесного велосипедика, деревянной болванки селезня, лосьих
рогов, шкапов с книгами,— все это бестолково выскакивало из
разных углов, и Путя с ужасом соображал, что старушка вводит
его далеко, на другую сторону дома,— а как объяснить ей, не
огорчив ее, что игра, в которую он играет, скорее засада, чем
прятки, что нужно ловить мгновение, когда Яков Семенович
достаточно далеко отойдет от палочки, дабы успеть добежать до
нее и постучать? Она провела его через пять-шесть комнат, потом
через коридор, потом вверх по лестнице, потом через светлую
горницу, где на сундуке у окна сидела румяная женщина и вязала
на спицах, женщина подняла глаза, улыбнулась и, опустив опять
ресницы, продолжала вязать. Старушка ввела его в следующую
комнату: там стоял обитый кожей диван и пустая птичья клетка.
Между огромным, красно-бурым бельевым шкапом и изразцовой
печкой была как бы темная ниша. «Votte», сказала старушка и,
легким нажимом вправив его туда, удалилась в соседнюю комнату,
где продолжала разговор, никакого отношения к Путе не имевший,
и слушательница, та, что вязала, изредка восклицала с
удивлением: «Скажите пожалуйста!».

Путя стоял в своем закуте (сначала на коленках, словно он,
в самом деле, таился, но потом выпрямился), и смотрел оттуда на
стену в равнодушно-лазурных завитках, на окно, за которым
мерцала верхушка тополя. Равномерно и хрипло стучали часы, и
это почему-то напоминало всякие скучные и грустные вещи.

Прошло очень много времени. Вдруг разговор по соседству
стал медленно уплывать и замер в отдалении. Тишина. Путя вылез.

Спустившись по лестнице, он на цыпочках пробежал через
комнаты (шкалы, рога, велосипед, голубой стол, рояль), и вот, в
глубине, ударила полоса цветного солнца, открытая дверь на
веранду. Путя, крадучись, пробрался к стеклам и выбрал белое.
На скамейке лежала зеленая палочка. Якова Семеновича не было
видно; он, вероятно, отошел за те елки.

Путя, улыбаясь и волнуясь, спрыгнул в сад и опрометью
бросился к скамейке. Он еще бежал, когда заметил какую-то
странную кругом неотзывчнвость. Все же, не уменьшая скорости,
он достиг скамейки и трижды стукнул палочкой. Впустую. Никого
кругом не было. Трепетали солнечные пятна. По ручке скамейки
ползла божья коровка, неряшливо выпустив из-под своего
маленького крапчатого купола прозрачные кончики кое-как
сложенных крыл.

Путя подождал несколько минут, озираясь исподлобья, и
вдруг понял, что его забыли, игра давно кончилась, а никто не
спохватился, что есть еще кое-кто ненайденный, таящийся,—
забыли и уехали на пикник. Пикник же был единственным более или
менее приятным обещанием этого дня,— приятно было, что
взрослые не поедут, приятна было думать о печеном на костре
картофеле, ватрушках с черникой, холодном чае в бутылках.
Пикник отняли, но с этим лишением можно было примириться.
Главное состояло в другом.
Путя переглотнул и неуверенно направился к дому, помахивая
зеленой палочкой и стараясь сдержать слезы. На веранде играли в
карты,— донесся смех сестры, неприятный смех. Он обошел дом с
другой стороны, смутно думая, что там где-то должен быть пруд,
и можно оставить на берегу платок с меткой и свисток на белом
шнурке, а самому незаметно отправиться домой… Вдруг, завернув
за угол дома, к водокачке, он услышал знакомый шум голосов. Все
тут были,— Яков Семенович, Вася, Таня, все остальные; они
окружали мужика, который принес показать только что пойманного
совенка. Совенок, толстенький, рябой, с прищуренными глазами,
вертел головой,— вернее, не головой, а своим очкастым личиком,
ибо нельзя было разобрать, где начинается голова, и где
кончается тело.

Путя приблизился. Вася Тучков оглянулся и, обратившись к Тане, сказал со смешком:
«А вот идет ломака».