Ланс — Глава 3

Земной простор предпочитает прятать. Самое большее, чем делится он со
взглядом — это панорамический вид. Горизонт смыкается за уменьшающимся
пешеходом, как опускная дверь в замедленной съемке. Для тех, кто остался,
город, лежащий от них на расстоянии дневного пути, незрим, при том, что они
свободно видят, скажем, лунный амфитеатр и тень, отброшенную его круглой
короной. Фокусник, показывающий небесную твердь, работает подвернув рукава,
на глазах у маленьких зрителей. Планеты могут скрываться из виду (так
затемняет предметы расплывчатое скругление скулы), но они возвращаются,
стоит Земле обернуться. Ланс улетел, и уязвимость его молодого тела растет в
прямом отношении к пространству, которое он покрывает. Старики Боке смотрят
с балкона на бесконечно опасное ночное небо и жгуче завидуют доле рыбацких
жен.
Если источники Боке достоверны, «Lanceloz del Lac», сиречь «Ланселот
Озерный», впервые встречается в «Roman de la charrete»[1],
двенадцатый век, стих 3676-й. Ланс, Ланселин, Ланселотик — прошелестевшие
над люлькой ласкательные имена, соленые, влажные звезды. Юные рыцари учатся,
подрастая, игре на лире, соколиной и прочей ловитве; Гибельный Лес, Башня
Слез, Альдебаран, Бетельгейзе — гром боевых сарацинских кличей.
Великолепные подвиги, великолепные воины, сверкающие в страшных созвездиях
над балконом Боке: сэр Перикард, Черный рыцарь, и сэр Перимон, Красный
рыцарь, и сэр Пертолип, Зеленый рыцарь, и сэр Персиант, Индиговый рыцарь, и
грубоватый старик сэр Груммор Грумморсум, вполголоса изрыгающий северные
богохульства. Полевой бинокль никуда не годится, карта смялась, размокла и
«Да держи ты фонарь как следует» — это к миссис Боке.
Вздохни поглубже. Вглядись еще раз.
Ланселот улетел; надежда повидать его в этой жизни сравнима разве с
надеждой свидеться в вечности. Ланселота изгнали из страны L’Eau
Grise[2] (как мы могли бы назвать Великие Озера), ныне он скачет
в пыли ночного неба почти с такою же быстротой, с какой наша вселенная (с
балконом и черным, как смоль, садом в оптических пятнах) мчится к Лире
короля Артура, туда, где пылает и манит Вега, — одно из немногих небесных
тел, которые можно определить с помощью этой чертовой карты. Головы Боке
кружит звездный туман — серый дым благовоний, безумие, дурнота
бесконечности. Но им не по силам оторваться от ночного кошмара космоса, не
по силам вернуться в светлую спальню, угол которой виден сквозь стеклянную
дверь. И наконец, как крохотный костер, занимается их Планета.
Там, направо, Мост Меча, ведущий к Миру Иному («dont nus estranges ne
retorne»[3]). Ланселот ползет по нему в великой муке, в
несказанных страданиях. «Ты не должен входить в теснину, что зовется
Тесниной Опасностей». Но другой чародей велит: «Ты должен. Да наберись
чувства юмора, оно тебя вывезет из передряг». Отважным старым Боке кажется,
будто они разглядели Ланса взбирающимся на кошках по стеклянной скале небес
или беззвучно бьющим тропу в рыхлых снегах туманности. Волопас, где-то между
лагерем X и лагерем XI, гигантский глетчер, каменистые осыпи и ледопады. Мы
вглядываемся в змеевидный маршрут восхождения, кажется, мы различили
худощавого Ланса между нескольких обвязанных веревками силуэтов. Упал! Кто
это был, он или Денни (молодой биолог, лучший друг Ланса)? Ожидая в темной
долине у подножья отвесного неба, мы вспоминаем (миссис Боке яснее, чем муж)
те особые имена трещин и ледяных готических построек, которые Ланс в
альпийской юности (сейчас он старше несколькими световыми годами) произносил
с таким профессиональным пылом: сераки и шрунды, глухие удары лавин;
французское эхо и германская ворожба, запанибрата бражничающие, как в
средневековых романах.
Да вот же он! Пересекает распадок между двух звезд, затем очень
медленно пытается траверсом пройти стену с таким уклоном и столь неуловимыми
зацепками, что при одном воспоминании о шарящих пальцах и скребущих ботинках
изнутри поднимается тошнота акрофобии. И сквозь потоки слез старики Боке
смотрят, как Ланс отдыхает на скальном карнизе, и снова ползет вверх, и
наконец, в пугающей безопасности стоит с ледорубом и рюкзаком на пике из
пиков, и свет окаймляет его острый профиль.
Или он уже направляется вниз? Я думаю так:, что вестей от экспедиции не
приходит, и старики Боке продолжают свои трогательные бдения. Пока они ждут
возвращения сына, каждая тропа, которой он спускается, кажется им сбегающей
в бездну их отчаяния. Но может быть он проскочил те нависшие над пучиной
сырые, отвесные плиты, одолел свес и теперь блаженно скользит по крутым
небесным снегам?
И однако, поскольку звонок у дверей Боке не звонит в миг логической
кульминации воображаемой вереницы шагов (с каким терпением не замедляем мы
их, пока в нашем сознании они подходят все ближе), нам приходится
отбрасывать сына назад и заставлять его начинать восхождение заново, а потом
отводить его еще дальше, так что он опять попадает в базовый лагерь (там
палатки, открытые ретирады, и попрошайки-дети с грязными босыми ногами) ­
много спустя после того, как в нашем воображении он наклонился, проходя под
тюльпанным деревом, чтобы подняться лужайкой к двери и к дверному звонку.
Словно утомленный множеством появлений в сознаньи родителей, Ланс теперь
устало бороздит грязные лужи, лезет по скату горы посреди ландшафта,
измученного далекой войной, оскальзываясь и запинаясь о мертвые травы
откоса. Осталось немного скучной скальной работы, а там и вершина. Гряда
взята. У нас большие потери. Как о них извещают? Телеграммой? Заказным
письмом? И кто приводит приговор в исполнение — особый посланник или
обыкновенный бредущий нога за ногу красноносый почтмейстер, всегда немного
на взводе (у него свои неприятности)? Распишитесь вот здесь. Большой палец.
Маленький крестик. Карандаш слабоват. Тускло-лиловая древесина. Карандаш
верните. Неразборчивый росчерк покачнувшегося несчастья.
Впрочем, никто не пришел. Минул месяц. Шин и Шилла чувствовали себя
превосходно и, похоже, очень привязались друг к дружке — спали вместе в
ящике, свернувшись в пушистый шар. После многих попыток Ланс обнаружил звук,
определенно приятный шиншиллам, — нужно выпучить губы и быстро испустить
подряд несколько мягких и влажных «сурпс’ов», — словно через соломинку
тянешь со дна последние капли питья. Но родители не умели его издавать, —
тон ли был неверен или что-то еще. И такая нестерпимая тишь стояла в комнате
Ланса с потрепанными книгами на разнокалиберных белых полках, со старыми
теннисными туфлями и относительно новой ракетой в бессмысленно оберегающем
ее станке, с пенни на дне одежного шкапа, — все радужно расплывается, но ты
подтягиваешь винт, вновь добиваясь резкости. И Боке возвращаются на балкон.
Достиг ли он своей цели, и если достиг, — видит ли нас?

Примечания
1 «Роман о телеге» (фр.).
2 Серая вода (фр.)
3 «откуда ни один не возвращался» (фр.).