Драка — Часть 2

Мне профессия его открылась совсем случайно. Как-то в
сумерки, когда глуше ревут автомобили и по-южному горят в синем
воздухе горки апельсинов на лотках, я забрел в далекий квартал
и завернул в пивную утолить вечернюю жажду, столь знакомую
городским бродягам. Мой веселый немец стоял за блестевшей
стойкой, пускал из крана толстую струю, дощечкой срезал пену,
пышно переливавшуюся через край. На стойку облокотился огромный
тяжкий извозчик с седыми усищами и смотрел на кран, слушал
пиво, шипевшее, как лошадиная моча. Подняв на меня глаза,
хозяин дружелюбно осклабился, налил пива и мне, звонко кинул
монету в ящик. Рядом мыла и вытирала стаканы, проворно скрипя
тряпкой, девушка в клетчатом платье, светловолосая, с острыми
розовыми локтями. В тот же вечер я узнал, что это его дочь, что
зовут ее Эмма, а его самого — Краузе. Я сел в уголок и стал не
спеша потягивать легкое, белогривое пиво, чуть отдававшее
металлом. Кабачок был обычного типа — две-три питейных
рекламы, оленьи рога, низкий темный потолок в гирляндах
бумажных флажков, след какого-то фестиваля. Позади стойки на
полках блестели бутылки, повыше крупно тикали часы,
старомодные, в виде шалашика с выскакивавшей кукушкой. Чугунная
печка тянула свою кольчатую трубу вдоль стены и перегибала ее в
пестроту потолочных флажков. На голых крепких столах грязно
белели картонные подставки для пивных кружек. У одного из них
сонный мужчина с аппетитными складками жира на затылке и
белозубый угрюмый парень, с виду наборщик или монтер, играли в
кости.
Было хорошо, покойно. Часы, не торопясь, отламывали сухие
дольки времени, Эмма позвякивала стеклом и все посматривала в
угол, где в узком зеркале, пересеченном золотыми литерами
рекламы, отражался острый профиль монтера и рука его, поднявшая
черную воронку с игральными костями.
На следующее утро я опять проходил мимо коренастых
трамвайщиков, мимо веера воды, в котором дивно скользила
радуга, и очутился опять на озерном берегу, где уже полеживал
Краузе. Он высунул из-под зонтика потное лицо и заговорил — о
воде, о зное. Я лег, зажмурился от солнца, и, когда открыл
глаза, все кругом было голубое. Вдруг по береговой дороге, в
пятнах солнца между сосен, прокатил небольшой фургон, за ним —
полицейский на велосипеде. В фургоне билась, заливалась тонким
рыдающим лаем пойманная собачонка. Краузе привстал, изо всех
сил крикнул: «Осторожно! ловец собак!» — и сразу кто-то
подхватил этот крик, крик передавался из глотки в глотку,
огибая круглое озеро, опережая ловца, и предупрежденные люди
бросались к своим собакам, напяливали им намордники,
нащелкивали привязи. Крауэе с удовольствием прослушал
удаляющиеся звучные повторения и добродушно подмигнул мне:
«Так. Ни одной больше не схватит».
Я стал довольно часто заходить в его кабачок. Мне очень
нравилась Эмма — ее голые локти и маленькое птичье лицо с
пустыми и нежными глазами. Но особенно нравилось мне, как она
глядела на своего любовника монтера, когда он лениво
облокачивался на стойку. Я видел его сбоку — горестную злобную
морщину у рта, горящий волчий глаз, синюю щетину на впалой,
давно не выбритой щеке. Она глядела на него с таким испугом и
любовью, пока он, пристально впившись в нее взором, что-то тихо
ей говорил, она так доверчиво кивала головой, полуоткрыв
бледные губы,— что мне в моем углу становилось восхитительно
весело и легко, словно Бог подтвердил мне бессмертие души или
гений похвалил мои книги. Я запомнил также мокрую от пивной
пены руку монтера, большой палец этой руки, сжавший кружку,—
громадный черный ноготь с трещиной посередке.
Последний раз, когда я побывал там, вечер, помнится, был
душный, грозовой, потом поднялся вихрь, и на площади люди
побежали к лестнице подземной станции: в пепельной мгле площади
ветер рвал одежды, как на картине «Гибель Помпеи». Хозяину в
тусклом кабачке было жарко, он расстегнул ворот и хмуро ужинал
с двумя лавочниками. Было уже поздно, и по стеклам шуршал
дождь, когда пришел монтер. Он вымок, продрог и с досадой
пробормотал что-то, увидя, что нет Эммы за стойкой. Краузе
молчал, жуя серую, как булыжник, колбасу.
И тут я почувствовал, что сейчас произойдет нечто
удивительное. Я много выпил, и душа моя, жадное, глазастое мое
нутро требовало зрелищ. Началось все очень просто. Монтер,
подойдя к стойке, небрежно налил себе рюмку коньяку из
клювастой бутылки, проглотил, отер губы кистью руки и, хлопнув
себя по картузу, двинулся к двери. Краузе опустил крестом нож и
вилку на тарелку и громко сказал:
— Стой! Двадцать пфеннигов.
Монтер, взявшись было за ручку двери, обернулся: — Я
полагаю, что я здесь у себя.
— Ты не заплатишь? — спросил Краузе.

Из глубины под часами вышла вдруг Эмма, посмотрела на
отца, на любовника, замерла. Над ней из шалашика выскочила с
писком кукушка и спряталась опять.
— Оставьте меня в покое,— медленно проговорил монтер и
вышел вон.
Тогда Краузе с удивительной живостью кинулся за ним,
рванул дверь. Допив остаток пива, я выбежал тоже: порыв сырого
ветра приятно хлынул мне в лицо.
Они стояли друг против друга на черной, блестевшей от
дождя панели и оба орали — я не мог разобрать все слова и в
этом восходящем, рокочущем рыке, но одно слово отчетливо
повторялось в нем: двадцать, двадцать, двадцать. Несколько
людей уже остановились поглядеть на ссору — я сам любовался
ею, отблеском фонаря на искаженных лицах, напряженной жилой на
шее Краузе,— и при этом мне вспомнилось почему-то, что
однажды, в портовом притоне, я великолепно подрался с черным,
как жук, итальянцем: рука моя оказалась у него во рту и яростно
выжимала, старалась разорвать внутреннюю мокрую кожу его щеки.
Монтер и Краузе орали все громче. Мимо меня скользнула
Эмма, стала, не смела подойти, и только отчаянно вскрикивала :
— Отто!.. Отец!.. Отто!.. Отец!..— и при каждом ее
вскрике сдержанным, выжидательным гоготом колыхалась небольшая
толпа.
Они пустились в рукопашную с жадностью, глухо забухали
кулаки; монтер бил молча, а Краузе, ударяя, коротко гакал: ат,
ат. У тощего Отто сразу согнулась спина, темная кровь потекла
из ноздри — он вдруг попытался схватить тяжелую руку, бившую
его по лицу, но вместо этого пошатнулся и рухнул ничком на
панель. К нему подбежали, скрыли его из виду. Я вспомнил, что
оставил на столике шапку, и вошел обратно в кабак. В нем
показалось странно тихо и светло. В углу сидела Эмма, уронив
голову на вытянутую через стол руку. Я подошел, погладил ее по
волосам, она подняла ко мне заплаканное лицо и снова опустила
голову. Тогда я осторожно поцеловал ее в нежный, пахнувший
кухней пробор и, найдя шапку, вышел на улицу. Там все еще
толпился народ. Краузе, тяжело дыша,— как тогда на берегу,
когда он вылезал из воды,— объяснял что-то полицейскому.
Я не знаю и знать не хочу, кто виноват, кто прав в этой
краткой истории. Ее можно было, конечно, повернуть совсем
иначе, с сочувствием рассказать, как из-за медной монетки
оскорблено было счастие, как Эмма проплакала всю ночь и, заснув
к утру, видела опять — во сне — — озверевшего отца, мявшего
ее любовника. А может быть, дело вовсе не в страданиях и
радостях человеческих, а в игре теней и света на живом теле, в
гармонии мелочей, собранных вот сегодня, вот сейчас
единственным и неповторимым образом.